Дневниковые записи проф. Таганцева обрываются в июне 1920 года. Далее Николай Степанович 22 июня уже нового (1921) года напишет о смерти своей жены (19.04.1921). На 9 дней смерти супруги на кладбище профессор попасть не смог за отсутствием средств передвижения и болезни ног. На 40 дней в квартире Таганцевых прошел очередной обыск, а также были задержаны за антисоветскую пропаганду его сын (профессор географии Владимир Николаевич) с супругой (Надеждой Феликсовной). Оба внука остались без родителей.
Страшно беспокоясь о детях и внуках, особенно о Кирике (Кирилл Владимирович), Николай Степанович обратился к Максиму Горькому, который дал ему своего извозчика. С последним профессор приехал на Литейный прямо в засаду — явился под домашний арест (живя тогда в Доме Ученых на Миллионной). После обыска в их квартире был хаос, сломана мебель, следователь забрал 83 000 руб. Далее искал внуков: Кирика и Агу, их 3 дня держали в приюте, потом перевели на распределительный пункт.
К следователю за деньгами и сведениями профессора не допустили: пропуск дают только по его приглашению, а получить приглашение, не видавши его, невозможно. С отчаянием пошёл на Михайловскую искать пятилетнего внука в громадном помещении. Удалось.
Кирик, однако, нервно-чувствительно молчит и о папе, и о маме — этот удар залёг в его детскую память. 18 июня 1921 г. удары судьбы продолжаются: приехал грузовик и увёз более 10 сундуков и корзин с платьем и бельём; опись составлена в таких общих рубриках, что ничего не определишь.
Далее профессор скажет, что духовно прозрел и понял, не следует печалиться о кончине жены: Господь уберёг её сердце от невыносимых страданий за эти страшные дни — её кончина была наградою, а не карою. Сестра Нади, Софья Феликсовна, уговорила отдать внуков на лето к ним на дачу в Вырицу.
Одновременно я начал хлопотать о Володе и Наде. Написал два письма — Ленину и Гринбергу: у первого «в приличной форме ходатайствую о возможном смягчении участи Володи», у Гринберга, лично знавшего Володю, прямо прошу защиты и спасения жизни.
Одолевает леденящий ужас при мысли о бесцельности моего бытия. Этот дневник — вся моя производительная работа: ведь это менее, чем ничто.