1 июля, пятница. Получаются с Волги ужасные известия о полной голодухе Поволжья — Симбирская, Самарская, кажется, Саратовская губернии — полная засуха и неурожай. К этому присоединяется полный разгром населения большевизмо-коммунистами: уничтожение всяких запасов, всяких орудий производства, скота, даже у таких деятельных рабочих, как сормовские и самарские немецкие колонисты, — все это теперь нищенствует и бродяжничествует. К этому присоединяются, как естественный придаток голодухи, повальные болезни, как голодный тиф и холера; мрет население страшно, так что эта часть России превратится, по-видимому, в пустыню.
Путешествовать теперь, по слухам, безопаснее на волжских пароходах, потому что на поезда чинятся форменные нападения; так что теперь времена Разина, и прежнее «сарынь на кичку»*(15) заменилось каким-нибудь пролетарско-анархическим возгласом. Вечером пришел Молчанов и принес, наконец, мою пенсию за три месяца. Перед ним заходила Анна Юльевна: нового ничего, приходится говорить об одном и том же. Беседовали мирно. Но так и кажется, что опять на чем-нибудь поссоримся. У ней в голосе чувствуется страшная нота зависти к моему благодушному и вегетариански-сытному состоянию.