3 июля, воскресенье. Сегодня я спал спокойно. Вообще чувствую [себя] спокойным. Теперь является желание только одно: каким-нибудь чудом сесть в вагон или на пароход и доехать до Франции, а там до Зины, прожить у нее хоть несколько месяцев, довезти до нее этот дневник и прочесть ей. Она откликнется на многое. Много у нас родного в душе. Но, конечно, прежде всего — желание вызволить из тюрьмы Володю и обнять его свободного. По всем доходящим слухам, он ведет себя честно. Только бы сохранилось его здоровье, а разгром материального имущества — дело поправимое, наживное. Вот когда я думаю о Коле(16), честном и умном работнике, то я с ужасом думаю о его слабом здоровье. Если умрет он, что станет с его женою и сыном. Они лично изгладились из моего сердца: да, вероятно, и они оба не вспоминают или мало вспоминают дедушку. Но на какие средства будут они существовать в случае смерти Коли?
Воскресенье, как всегда полное затишье во всем. Мне почему-то напоминают теперешние воскресенья в Петрограде стоячие болота летом в жаркую погоду, когда по затянутой пылью водяной поверхности скоро движутся паучки. Так по Миллионной проносятся автомобили и двуциклетки, а иногда и извозчики с власть имущими. Они только пользуются в силу коммунистически-анархического мировоззрения правами на механические и лошадиные двигатели. Общая жизнь исчезла. Может быть, скука — от старческого одиночества с постоянно безотрадными мыслями и представлениями.
(с.) Н.С. Таганцев, 1921
