6 июня н<ового> с<тиля>, в воскресенье, четвертый день ареста, мы сидели за завтраком в 2 часа; застучали громко в парадную дверь, и мама, опасаясь, что постучала дочь Надежда Николаевна, которая обыкновенно приходила по воскресеньям утром и у которой был грудной ребенок⁴, подошла к двери и неблагоразумно сказала: «К нам нельзя, у нас арест», услышав, что это пришел комендант Бозе (латыш), который пришел для проверки стражи; он пришел потом с черного хода, бросился вместе со стражниками в нашу столовую с браунингом в руке, страшно раздраженный, крича: «Кто осмелился говорить через дверь?» Он обращался ко мне, но жена встала и заявила, что говорила она. Тогда он грубым голосом закричал: «Как ты смела, отправляйся на Гороховую, я там тебя заморю!» Она
пошла одеваться, я бросился за нею в комнату для Володи; когда она уходила, мне сделалось дурно, и она оставила меня в комнате у Володи в полуобмороке.
На автомобиле у нее произошел такой разговор с везшим ее комендантом Бозе. Жена: «Я плачу потому, что не знаю, что делается дома, ведь когда я уезжала, мужу сделалось дурно». Он: «Ну что ж, издохнет, тем лучше» (дословно верно).
Следователь на Гороховой сначала обращался с женою так: «Ну, баба, что вы наделали?» — и был суров, но потом, когда жена стала говорить, что то, что она сделала, было так естественно, и что она оставила дома меня в бессознательном состоянии, следователь смягчился и стал называть ее бабушкой, а затем отпустил ее домой с конвойным, пешком, так что она воротилась домой к шести часам.
Потом оказалось, что в тот день в какой-то засаде на Фурштадтской улице), кажется, оба дежурившие конвойные были убиты, а сидевшие скрылись, и Бозе перепутал и думал, что это случилось в засаде у нас⁵.
...Так я пролежал минут десять, а ее повезли в автомобиле на Гороховую. Она всю дорогу плакала, особенно потому, что оставила меня без чувств. Юный следователь, к которому ее привели, сначала обращался с нею грубо, на «ты», называя бабой; но потом, когда она стала объяснять ему, почему она так сделала, и сказала, что и он то же бы сделал, — следователь смягчился и к 6 часам отослал ее домой
пешком с солдатом как арестантку. Когда она пришла, у нас оказался задержанным Михаил Иванович, который у нас перед тем ночевал две ночи (как сказал Володя, что он приехал из Москвы); впоследствии оказалось, что это был князь Шаховской. Я его фамилии не знал, да и самого-то видел один раз утром, потом он у нас обедал в Духов день, потом он уже в именины Кирика (11 мая, Кирилла и Мефодия) завтракал вместе с сыном. Тогда я уже знал, что он Шаховской. Когда он попался в засаду, он был страшно взволнован, метался по комнате, точно в зверинце хищные звери в клетках⁶. Теперь стало известным, что он присужден на сколько-то лет в обязательные работы.
После ареста Шаховского никого сколько-нибудь подозрительного у нас не арестовывали.
(с.) Н.С. Таганцев, 1920 // Звезда. 1998. № 9.
